Недуга с именем «метеоневроз» пока не вошла в медицинские книги. Однако это дело ближайшего будущего. Как-никак метеоневрозом, по самым скромным расчетам, мучается 30% всех мегаполисов.
Метеоневроз и метеозависимость - совсем не одно и то же. О диковинке зависимости от изменений погоды, например, известно очень давно. Совсем иное дело - метеоневроз. В данном случае у человека нет хронических недугов, но состоянии души очень сильно зависит от перемен погоды. И что же это?
Метеоневроз - это непосредственно зависимость людей от какой-то погоды.
Выражения данного заболевания очень субъективны и не поддаются измерению определенными приборами. Уныние, хандра, усталость, апатия - как все это измерять?
По словам медицинских сотрудников, толчки у сего недуга могут быть самые разные.
Первое - это детство. К примеру, когда у малыша папа и мама в плохую погоду чувствовали себя ужасно, то это могло отражаться и на отпрыске. Потому, как родители для ребенка - главный авторитет, создающий представления о мире, то в конце концов, в памяти малыша навсегда закрепляется цепочка ассоциаций: когда на улице гроза - то все ходят сердитые, соответственно, ничего нормального в этот день не жди.
- Ha, c'est un bien grand talent, il fait de sa voix tout ce qu'il
veut.
- Il devrait bien, madame, s'en faire une culotte.
Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем. Не смотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) - как бы то ни было, не смотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия. Возвратиться ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новинького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? - красавица его покупает себе альбом в английском магазине и ждет уж элегии. Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле: тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла! Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия, запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости. Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов, и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который обличает присутствие Музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить до каких мелочей мог доходить человек, одаренный впрочем талантом и душою. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни. Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере был так же неизбежим, как резановское мороженое. Однако ж он был поэт и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете, и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы чего-нибудь новинького? Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами, и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше, и звучные рифмы бегут на встречу стройной мысли. Чарский погружен был душою в сладостное забвение... и свет, и мнения света, и его собственные причуды для него не существовали. - Он писал стихи. Вдруг дверь его кабинета скрыпнула и незнакомая голова показалась. Чарский вздрогнул и нахмурился. - Кто там? - спросил он с досадою, проклиная в душе своих слуг, никогда не сидевших в передней. Незнакомец вошел. Он был высокого росту - худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желтосмуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и ведро и ненастье. Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе - за политического заговорщика; в передней - за шарлатана, торгующего элексирами и мышьяком. - Что вам надобно? - спросил его Чарский на французском языке. - Signor, - отвечал иностранец с низкими поклонами, - Lei voglia perdonarmi se.... Чарский не предложил ему стула и встал сам, разговор продолжался на италианском языке. - Я неаполитанский художник, - говорил незнакомый, - обстоятельства принудили меня оставить отечество; я приехал в Россию в надежде на свой талант. Чарский подумал, что неаполитанец собирается дать несколько концертов на виолончеле, и развозит по домам свои билеты. Он уже хотел вручить ему свои двадцать пять рублей и скорее от него избавиться, но незнакомец прибавил: - Надеюсь, Signor, что вы сделаете дружеское вспоможение своему собрату, и введете меня в дома, в которые сами имеете доступ. Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного. Он спесиво взглянул на того, кто назывался его собратом. - Позвольте спросить, кто вы такой, и за кого вы меня принимаете? спросил он, с трудом удерживая свое негодование. Неаполитанец заметил его досаду. - Signor, - отвечал он запинаясь... - ho creduto... ho sentito... la vostra Eccelenza mi perdonera... - Что вам угодно? - повторил сухо Чарский. - Я много слыхал о вашем удивительном таланте; я уверен, что здешние господа ставят за честь оказывать всевозможное покровительство такому превосходному поэту, - отвечал итальянец, - и потому осмелился к вам явиться... - Вы ошибаетесь, Signor, - прервал его Чарский. - Звание поэтов у нас не существует. Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа, и если наши меценаты (чорт их побери!) этого не знают, то тем хуже для них. У нас нет оборванных аббатов, которых музыкант брал бы с улицы для сочинения libretto. У нас поэты не ходят пешком из дому в дом выпрашивая себе вспоможения. Впрочем вероятно вам сказали в шутку будто я великий стихотворец. Правда я когда-то написал несколько плохих эпиграмм, но слава богу с господами стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу. Бедный итальянец смутился. Он поглядел вокруг себя. Картины, мраморные статуи, бронзы, дорогие игрушки, расставленные на готических этажерках, поразили его. Он понял, что между надменным dandy, стоящим перед ним в хохлатой парчевой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью, и им, бедным кочующим артистом, в истертом галстуке, и поношенном фраке, ничего не было общего. Он проговорил несколько несвязных извинений, поклонился и хотел выдти. Жалкий вид его тронул Чарского, который, вопреки мелочам своего характера, имел сердце доброе и благородное. Он устыдился раздражительности своего самолюбия. - Куда ж вы? - сказал он итальянцу. - Постойте... Я должен был отклонить от себя незаслуженное титло и признаться вам, что я не поэт. Теперь поговорим о ваших делах. Я готов вам услужить, в чем только будет возможно. Вы музыкант? - Нет, eccelenza! - отвечал итальянец; - я бедный импровизатор. - Импровизатор! - вскрикнул Чарский, почувствовав всю жестокость своего обхождения. - Зачем же вы прежде не сказали, что вы импровизатор? - и Чарский сжал ему руку с чувством искреннего раскаяния. Дружеский вид его ободрил италиянца. Он простодушно разговорился о своих предположениях. Наружность его не была обманчива; ему деньги были нужны; он надеялся в России кое-как поправить свои домашние обстоятельства. Чарский выслушал его со вниманием. - Я надеюсь, - сказал он бедному художнику, - что вы будете иметь успех: здешнее общество никогда еще не слыхало импровизатора. Любопытство будет возбуждено; правда италиянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное - чтоб вы были в моде. - Но если у вас никто не понимает итальянского языка, - сказал призадумавшись импровизатор, - кто ж поедет меня слушать? - Поедут - не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде; а вы уж будете в моде, вот вам моя рука. Чарский ласково расстался с импровизатором, взяв себе его адрес, и в тот же вечер он поехал за него хлопотать.
0uqkjdy
Россияне нарисовали портрет идеального депутата. Готовится новый порядок распределения крупных месторождений. А что, если бы это действительно был референдум? Долг в обмен на акции.
Испанцы призвали на помощь своим футболистам культ вуду. Генсек НАТО: «Россия очень нужна нам как партнер». Выгоды — завтра, проблемы — потом. Нижегородские милиционеры освоили новый вид пыток. Очень холодная война за энергоресурсы. Мир во время чумы. За полярной экспедицией следит американская разведка. Еврокомиссия изучит угрожающую ситуацию с поставками российского топлива. Экс-премьера Пакистана арестовали в аэропорту. Дмитрий Медведев провел совещание с членами правительства. Хельсинки могут затормозить наше вступление в ВТО. Опубликован рейтинг свободы прессы в мире. У судей из Германии она вызвала вопросы.
Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой:
Недуга с именем «метеоневроз» пока не вошла в медицинские книги. Однако это дело ближайшего будущего. Как-никак метеоневрозом, по самым скромным расчетам, мучается 30% всех мегаполисов.
